Понедельник, 24 Июл 2017, 23:28
Приветствую Вас, Гость
Главная » Файлы » Домашняя библиотека » Фэнтэзи

Стоунхендж
28 Июн 2011, 13:55
Юрий Никитин. Стоунхендж
© Copyright © Юрий Никитин

* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ *

Глава 1

С первым колокольным звоном заскрипели все четверо киевских ворот.
Бородатые стражники, заспанные и злые, с натугой упирались в землю
подкованными сапогами, налегали на крепкое дерево. Великий Город
открывался навстречу миру.
Мощный колокольный звук, густой, как овсяный кисель на морозе,
неспешно тек по мощеным улицам городища, влезал в щели запертых ставень,
поднимал с постелей.
К западным воротам от центра города, звонко стуча подковами по
мостовой, подъехали двое. Оба на рослых боевых конях, сами как две башни в
седлах. Один, по обычаю знатных франков, от макушки до пят в железных
доспехах, второго можно бы принять за оруженосца или слугу, если бы тот
был одет получше. Ни один рыцарь не потерпит, чтобы слуга был в душегрейке
из волчьей шкуры, за плечом у него чтобы торчал простой лук, а из мешка
позади седла вместо оружия выглядывала суковатая палица!
Стражники хриплыми от бессонницы голосами приветствовали рыцаря. Всю
ночь пьянствовали с ним в корчме, платил заморский гость, зазывали гулящих
девок и тешились с ними, орали песни, играли на деньги, оружие, сапоги, а
к утру, перепутав кто кому должен, разобрали обратно. А что за гулянка без
доброй драки? Дрались вволю и часто, натешились, у кого глаз не смотрит, у
кого губы как оладьи, а кто и выползти из сторожевой будки не в силах.
Зато погуляли!
Олег вяло кивнул, да ему и не орали. Его побаивались, сторонились.
Молчалив, неспешен, себе на уме. Гулять не гулял, пить не пил, но и себя в
обиду такой не даст, силу непомерную в нем не заметит только ребенок или
слепец, а стражи ворот не были ни детьми, ни слепцами.
Томас настороженно придержал коня. Дорогу в воротах загораживают трое
крепких мужиков звероватого вида. Они смотрели пристально, изучающе.
Воинами не выглядят, но в их движениях сквозит немалая сила, а все трое
были, как могучие быки, выросшие на воле. Один что-то сказал и пошел прямо
на Томаса. Калика шепнул:
-- Сразу не бей!.. Сперва вызнаем, что хотят.
Мужик остановился перед Томасом -- рыцарю стало не по себе. Мужик был
широк в плечах, выглядел крепким, как скала, в руках чувствуется мощь,
способная раздавить рыцарские доспехи, как кору прогнившего пня. Острые
глаза под нависшими надбровными дугами, тяжелыми, как выступы скал,
смотрели прицельно, требовательно.
Двое других медленно подошли и встали с боков. От них густо пахло
брагой и пивом. Все трое были похожи на лесорубов или каменотесов. Похоже,
и стволы деревьев, и глыбы камня ломал голыми руками.
Томас беспокойно озирался. Калика хранил сумрачный вид. Зеленые глаза
загадочно поблескивали, железный обруч на лбу прижимал рыжие волосы. Он
сам выглядит диким лесорубом или каменотесом, но он рядом, а не
загораживает дорогу.
Мужик спросил густым сильным голосом, что напоминал рев разбуженного
матерого медведя:
-- Ты... никак из-за моря?
-- Угадал, -- ответил Томас сдавленно.
-- Раз из-за моря, -- проревел мужик, он смотрел на Томаса неотрывно,
-- видел больше, чем те, кто не слезает с печи...
-- Кто спорит? -- ответил Томас настороженно. -- Всяк, как говорит
один мудрый странник, кто обошел хотя бы вокруг дома, уже мудрее того, кто
не выходит за порог.
Мужик нервно сглотнул, громовой голос изломался, в нем появилась
молящая нотка:
-- Вот-вот, о чем и говорю. Скажи, гость заморский, посоветуй... Как
обустроить Русь?
Томас хотел плюнуть ему под ноги, ноги все еще трясутся, а сердце
колотится как у зайца, но в голосе мужика стояла такая мука, такая тоска,
что он только буркнул:
-- Сэр калика, давай быстрее из этого сумасшедшего края. Не понимают,
что они здесь живут, а не я? А то я им такое насоветую...
-- Грубый ты, -- посетовал Олег. -- А исчо благородный!
Ворота остались позади, кони по утренней росе пошли резво. Небо было
чистое, как облупленное яичко, и невинно-голубое, как глаза младенца.
Воздух по-утреннему свеж, но день обещал быть теплым, хотя деревья по
краям дороги уже по-осеннему покрылись золотом и багрянцем.
Рыцарь, сэр Томас Мальтон из Гисленда, благочестиво слушал
колокольный звон, медленно и старательно перекрестился. Олег сдвинул
брови, зеленые глаза потемнели. Чужая вера, созданная для рабов Рима,
укрепляется все больше среди некогда вольного народа. Правда, огнем и
кровью, сотнями сожженных весей, распятыми и зарубленными волхвами и теми,
кто не желал называть себя рабом чужого владыки, хоть и небесного.
Вроде бы не было раньше на Руси рабов, не было привычки к рабскому
состоянию, но поди ж ты, сейчас уже мало кто ропщет открыто. Самые смелые
таятся в деревнях, там еще осталась старая вера, а волхвы вовсе строят
капища только в лесах. Видать, в душах много намешано от рабскости, ежели
человек уже не бросается с ножом на того, кто прямо в глаза оскорбляет:
"Ты -- раб владыки небесного..."
Конь Олега, отоспавшись и отъевшись в Киеве, норовил сорваться
вскачь, приходилось сдерживать, оглядываться на Томаса. Рыцарский конь не
для галопа, тяжел, да и всадник -- целая башня из железа. Только и
проскачет полсотни саженей, дальше все, стой и рубись. А дальше и не надо,
зато как секира расколет любой строй. А в брешь влезут пешие, их всегда за
рыцарем толпа, как за разъяренным медведем.
Навстречу ударил тугой свежий ветер. Красные волосы волхва
затрепетали, словно он вскачь нес пылающий факел. За спиной Томаса вздулся
и вытянулся в струну, мелко дрожа, белый, как лебяжье крыло, плащ.
Огромный красный крест на белом полотнище гордо вещал, что рыцарь не
просто рыцарь, а Христова воинства, которое доблестно освобождало Гроб
Господень от нечестивых сарацин.
-- И снова в путь, -- сказал Томас красивым мужественным голосом. --
Для чего рождается человек, как не для странствий?
Олег покосился на гордое лицо рыцаря. Много раз уже слышал за свою
долгую жизнь этот вопрос. И много выслушивал ответов. Все убедительные, но
все разные.
-- Чашу не пропил?
Томас спешно пощупал мешок. Округлый бок чаши не сразу попался под
пальцы, сердце екнуло от страха.
-- Сэр калика, -- сказал он с неудовольствием, -- я не только не
пропил, даже не проиграл, хотя видал, как благородные рыцари... да-да,
самых благороднейших кровей, проигрывали в кости не только деньги, коня и
оружие, но -- жен и родовые замки! Да что замки -- имя проигрывали! Вот до
чего Сатана силен, как умеет заманить в свои сети слабые души...
-- Но ведь играл, -- сказал Олег, поддразнивая. -- А все игры, по
вашему учению, сам сатана придумал. Поговаривают, ваш бог за то и сбросил
его с неба, что не мог выиграть...
Томас сказал с достоинством:
-- Сэр калика, я не думаю, что сэр Бог не смог бы выиграть, если бы в
самом деле сел играть с мерзким дьяволом. Я думаю, он не сел бы с ним
рядом даже потрудиться в отхожем месте. Разве что сэр Сатана сжульничал,
хотя это уж чересчур... Ведь сэр Сатана тогда еще сидел по правую руку
Господа нашего и не был таким, каким стал уже на земле...
Он благочестиво перекрестился. Олег засмеялся:
-- Ну да, пожил на земле среди людей, а с кем поведешься, от того и
наберешься.
Томас выглядел озадаченным.
-- Ты хочешь сказать, что Сатана, пообщавшись с людьми, стал таким
мерзким? Впрочем, почему бы и нет? Человек не ангел, но он стремится к
свету, а дьявол от злобы опускался все ниже, пока не стал хуже человека. А
потом еще и человека стал науськивать стать хуже.
-- Вот-вот. А игры остались в его владении.
-- Вот я и схлестнулся с ним! Как подобает доблестному рыцарю: на
чужом поле, да еще позволил противнику выбор оружия. Сыграл в эту
нечестивую игру, выиграл, добычу пропил, ибо зазорно на такие деньги
покупать что-то стоящее, сыграл снова и опять выиграл! Ну, напоил тех
мужиков... Так я посрамил дьявола.
Олег с восхищением покрутил головой.
-- Здорово! Это учение... или вера, далеко пойдет, если позволяет так
трактовать рыцарские пьянки, до которых далеко даже разгулявшимся морякам.
Коня купил на выигранные деньги?
-- Коня можно -- ответил рыцарь сурово.
-- Почему?
-- Я с высоты его седла утверждаю истинную веру. Такой конь не может
быть орудием дьявола. Сэр калика, а ты уверен, что ехать через лес?
-- Вся Европа покрыта дремучим лесом. Как и твоя Британия. Это не
сарацинские пустыни, отвыкай. Здесь куда бы ни поехал, все равно через
дремучий лес. Но сейчас осень, дороги здесь уже протоптали. Это весной ни
пройти, ни проехать...
-- Кто протоптал?
-- Сперва бродяги вроде нас, ну всякие там нищие, странствующие
рыцари, изгои, сумасшедшие, потом и просто торговые люди.
Томас перекрестился.
-- В лес так в лес. Просто не люблю, когда из кустов выпрыгивают
всякие лохматые, с ножами, ну вроде тебя. Вздрагиваю, что недостойно
рыцаря. Все-таки я башню Давида брал, на стенах Иерусалима дрался...
Лес впереди вырастал дремучий, густой, непроходимый. Тропка ныряла
под низкие ветви, тут же исчезала, как в барсучьей норе. От стены деревьев
за сотню саженей тянуло прохладой. Могучие стволы были темные,
приземистые, сумрачные. Даже густые кроны выглядели темнее обычного.

Ехали весь день, только в полдень дали коням короткий отдых, наскоро
перекусили сами, не разводя огня.
Томас поинтересовался:
-- А эта страна как называется?
Олег удивился:
-- Ну и память у тебя! Я ж говорил, Русь.
-- Это я помню, -- отмахнулся Томас, -- но Русь вчера была, даже
позавчера... А сегодня по чьей земле едем?
Олег хмыкнул:
-- Тогда у тебя язык заморится спрашивать. Хоть на коне скачи, хоть
улитой ползи, хоть птицей лети -- все одно Русь будет и завтра, и
послезавтра, и после послезавтра. А княжества... Они ж все Рюриковичам
принадлежат. У одного брата -- одно, у другого -- другое, у третьего --
третье... А все вместе -- Русь. Рюриковская Русь.
Томас молчал, поглядывал недоверчиво. Сказал наконец с сомнением:
-- Дивны дела твои, Господи... В нашем войске был отряд доблестного
сэра Родослава, отважного воителя и веселого рыцаря. Его люди отличались
силой, дисциплиной, воинским умением. Все дивились, как они без ропота
переносят невзгоды. Теперь припоминаю, то же вооружение и доспехи видел.
Эт что ж, они явились из этих земель?
-- Скорее всего даже из этого города. Вятичи, к примеру, тоже ходили
в те походы, но у них оснастка другая.
Томас несказанно удивился:
-- И вятичи из этих земель? Никогда бы не подумал. Я считал их
викингами. Они стояли слева от герцога Тулебского, прикрывали фланг короля
Генриха Синезубого. Тоже отважные и свирепые воины! Воистину дивны дела
твои, Господи!
Когда седлали коней, Томас представил себе, какую дальнюю дорогу надо
одолеть, сколько лесов, болот, городов и весей впереди, вздохнул, сказал в
сердцах:
-- Что не пойму: ты колдун немалой силы и ты не пользуешься своей
мощью! Ну разве что когда совсем припрут к стенке. Да и то ты чаще готов
помереть, чем колдануть. Для меня это все равно что иметь двух быстрых
коней, а идти за ними пешком, глотая пыль! Тебе ж все равно гореть в
геенне огненной! Так чего же страшиться еще?
Он думал, что калика не ответит, обычно таких разговоров избегал, но
сейчас волхв был в хорошем расположении духа. Засмеялся:
-- Я бы сказал, что это обет, это тебе б все объяснило. Верно?
-- Ну...
-- Так вот, это в самом деле обет. Не перед демонами, правда, как ты
размечтался. Перед собой.
-- Но зачем?
-- Как тебе объяснить... Представь себе, что я тоже хочу достичь
царства божьего. И я иду верной дорогой. Но всякое использование магии
отбрасывает меня назад, во тьму. В магии много нечестивого... не в том
смысле, как ты понимаешь, но общий смысл ты уловил... В магии все от
слепой веры, а я ненавижу слепую веру, в магии рабства не меньше, чем в
христианстве. Я чувствую себя опозоренным, когда спасаю свою шкуру магией.
Ты прав, иногда легче умереть, чем чтобы тебя спасали те, с кем ты
борешься...
Томас смотрел широко раскрытыми глазами.
-- Тогда в тебе больше рыцарства, чем в любом из паладинов Круглого
Стола!
-- Томас, на самом деле я стерпел бы и стыд, и позор, мало ли что
пришлось вытерпеть раньше, но пользование магией топчет большее, чем
жизнь. Оно топчет грязными копытами всю цель моего бытия! То, ради чего я
живу.
Словно небо раскрылось над Томасом. У калики, оказывается, свой
квест, который ему, рыцарю и воину Христа, даже не представить! Только
самый краешек увидел, ощутил, и то оторопь берет. Опасный с ним противник
едет, опасный...
К вечеру ветерок стих, в неподвижном воздухе повисли ароматы поздних
трав, опавших листьев. Огромный багровый шар медленно опускался к краю
земли. Угольно-черные тени двигались по темно-багровой земле впереди
всадников, удлинялись, сливались с тенями скал, камней и деревьев. Мир был
дик и неведом, только они двое да кони казались живыми в этом мире.
Небо постепенно темнело. Сперва на нем высветился едва заметный серп,
затем заблистала одна звездочка, другая. Теперь Томас и Олег ехали под
темно-синей чашей, края которой опускались на края земли.
К ночи в редком березняке наткнулись на торговых гостей. Те поставили
телеги с товаром кругом, развели костер, натаскали сушняка. К ночи
готовились основательно, неожиданностей избегали...
На треноге уже булькал и звенел крышкой огромный котел, на горячих
углях да тонких прутиках со снятой корой жарились широкие темные ломти.
Запах жареного мяса с заморскими специями ожег ноздри. Томас шумно
сглотнул слюну, а конь под ним тут же ускорил шаг, словно спешил съесть
его раньше хозяина.
-- Приветствуем вас, благородные сэры, -- провозгласил Томас в
пространство, явно не зная, как обратиться к торговым людям. -- Мир вам и
благословение Господне!
На них смотрели с любопытством. Один из купцов поднялся.
-- Мир и вам, ежели не шутите. Впервые вижу попа в железе! Ночь на
дворе, оставайтесь с нами. Ежели что, защитим.
Томас побагровел, начал надуваться, но Олег сказал кротко:
-- Спасибо, добрые люди. Мы переночуем с вами.
-- Издалека?
-- Очень.
Больше вопросов не задавали. Не хочет человек говорить или не может
-- его дело. Нельзя считать деньги в чужом кармане, как все любят, нельзя
выспрашивать чужое, хоть и очень хочется. Захотят -- скажут.
Томас достал из своих мешков сало и круг сыра -- негоже только на
чужое рот разевать, а свое прятать, -- у купцов нашелся кожаный мешок с
брагой, пустили по рукам вкруг костра. После трапезы пошел осторожный
разговор о том, кто такие и куда путь держат.
Вопросы задавались так, чтобы легко дать уйти от ответа. Мало ли
чего, в лесу могут жить разные люди, никого задевать не стоит. Время
смутное, князья на все накладывают лапу, чужеземные миссионеры рыщут, одни
пытаются в другую веру перевербовать, другие склоняют князей к тесным
союзам то с Казимиром, то с половцами, то еще какие цели у них темные,
далеко идущие. Что на пользу им, купцам, сразу и не сообразишь, так что
лучше никого не задевать, а там приглядимся, прислушаемся, принюхаемся,
где-то что -- да обломится.
Когда мешок с бражкой опустел наполовину, пошел степенный и мудрый
разговор о том, как обустроить Русь, как жить будем, как наконец-то
установить мир и порядок на землях, где всегда был беспорядок, где только
обещали порядок, куда в давние времена зазывали даже немцев, чтобы те
навели порядок, но даже и у тех пошло вперекосяк: это Русь, а не ихняя
Неметчина.
Калика задвигался, спросил:
-- Немцев?.. Это Рюрик-то немец?
-- Немчура, -- подтвердил купец. Подумал, почесал голову. -- Или жид,
теперь не дознаешься.
В самый разгар веселья, когда Томас уже намерился попытать счастья в
игре, ибо в игре да в дороге познаются люди, в игре да в бане все равны,
играть -- не воровать, как внезапно зашумели верхушки деревьев. Воздух
задрожал, вспыхнули и погасли синие искры. С треском ломая ветви, на землю
падал сук, не сук -- целая колода.
Гупнуло, колода оказалась выдолбленной изнутри. Люди ахнуть не
успели, как оттуда вылезла, как огромный жук-короед, сухонькая старушка.
Лицо было сморщенное, как печеное яблоко, рот беззубый, но глаза смотрели
зорко. Суетливо отряхнулась, в растрепанных седых космах застряли
древесные крошки, будто в самом деле грызла дерево.
-- Исполать всем, -- сказала она быстро. -- Не пужайтесь, не трону. Я
сегодни чегой-то очень уже наеденная. Только у костреца погреюсь, ежели не
против...
Старший из купцов икнул, с трудом выдавил:
-- Не против... Совсем-совсем не против. Еще как не против!
Старушка подошла ближе. Она была в лохмотьях, те висели на ней, как
крылья старой летучей мыши, что привыкла спать среди паутины. Острые, как
булавки, глаза пробежали по неподвижным фигурам Томаса и Олега. Томас
настороженно держал ладонь на рукояти двуручного рыцарского меча. Там по
самую шляпку был забит гвоздь из креста, на котором распяли Христа.
Гвоздь, окропленный самой благородной кровью, защищает от всех козней
дьявола и его слуг. Конечно, только тех, кто верует беззаветно. Так ему
обещал капеллан. А, черт, это уже другой меч!
-- О вас двоих вся земля слыхом полнится.
Олег доедал зачерствевший ломоть сыра, возразил с набитым ртом:
-- Ну уж и вся!
-- Вся наша, -- уточнила старушка
-- Садись, грей кости. Ведунья?
-- Теперь уже кличут ведьмой. Народ ведать не ведает ни про веды, ни
про нас, хранящих веды. И ведать не хочет.
Олег стиснул челюсти. В мир опять который раз победно входит
невежество. Раньше можно было силком учить грамоте, а теперь новая вера
слабых и нищих духом гласит, что именно они, слабые, грязные и
невежественные, угодны новому богу. А грамота -- от дьявола. Бей и жги
грамотеев!
Томас смотрел с отвращением. Креститься не стал: мужчине зазорно
страшиться женщины, пусть даже колдуньи, но отсел, чтобы не коснуться
невзначай хотя бы железным локтем, вдруг доспех заржавеет?
Ведьма вскинула руки. В верхушках деревьев снова зашумело. Вниз с
треском полетели сучья. Купцы бросились в разные стороны. Расстелилась по
зеленой траве узорчатая скатерть, на землю гупнулись узкогорлые кувшины,
такие Олег видел только в Элладе. Неслышно возникли две большущие братины,
одна с брагой, другая с хмельным медом, посыпались ковшики, а посреди
скатерки, всех раздвинув, появился жареный кабанчик с яблоком во рту.
-- Язычество! -- сказал Томас с отвращением. -- Козни дьявола!
-- Не ешь, -- предложил Олег.
-- Еще чего, -- оскорбился Томас. -- Дьявол еще подумает, что я
страшусь его слуг!
Он первым вытащил кинжал, узкий и очень острый, только им можно
добить сбитого с коня рыцаря, просунув острие в щель решетки забрала, с
наслаждением вонзил в кабанчика, словно лишал жизни сарацина. Пахнуло
ароматным мясом. Кабанчик был молодой, сочный. Похоже, даже не лесной, а
откормленный в тепле и холе молоком и свежим хлебом.
Олег, посмеиваясь, таскал из огня ломти жареного мяса. Купцы,
переглянувшись, потянулись за ковшиками. Старший украдкой спрятал
нательный крестик поглубже, тут же одной рукой зачерпнул бражки, другой
принял от Олега кус мяса. Пригубил, прислушался, на лице появилась
довольная улыбка.
Купцы ели и пили ведьмино угощенье сперва опасливо, но когда хмель
ударил в голову, у костра пили и орали песни уже прирожденные язычники.
Один даже бабку поднял в пляс, а когда из-за деревьев в ночи начали
поблескивать желтые глаза, явно не волчьи, никто не ухватился за крест, а
старший даже сделал приглашающий жест: мол, скатерть всех накормит, если
бабка не брешет. В ночи да лесу все мы братья.
Когда купцы, обнявшись, орали непотребные песни, ведьма повернулась к
Олегу и Томасу. Голос ее упал до шепота:
-- Что вы такого натворили?
-- А что ты слышала? -- ответил Олег вопросом на вопрос.
Ведьма на него внимания не обращала. Острые глазки буравили Томаса.
-- Что ты такое несешь... с собой или в себе, что о тебе говорят даже
в Высоких Горах?
Томас мялся, поглядывал на сэра калику. Олег сказал громче:
-- Тебе-то что? Подслушивать недоброе дело.
Ведьма оглядела его с пренебрежением.
-- Скажи... Ты тоже при ем?
-- При ем. Что ты слышала?
Ведьма снова обратила острый взор на рыцаря.
-- Чегой-то побаиваются. Слышно плохо, но понять можно, что посылали
вовсе тебя остановить...
-- Останавливали, -- буркнул Томас.
-- И что же?
-- Сами больше не сдвинутся. Разве что черти утянут.
Ведьма оглядела его с растущим интересом. Раздражение рыцаря
игнорировала, Олег ее понимал. Невежественный англ, каким бы крупным и
сильным ни выглядел, все равно ребенок. Капризный, вспыльчивый ребенок
нового мира. Не лучшего, еще не скоро можно увидеть, чего стоит этот мир
на самом деле, а пока что просто нового. А как сердиться на ребенка?
-- Зело гордо сказано... Да и сам ты спину не гнешь. Похвально.
-- Гнет, -- сказал Олег ехидно. -- Перед драконом не гнет, а перед
крестом, костями, щепками, следом на камне... Еще плюет через плечо,
постоянно крестится, шепчет, пальцы за спиной скрючивает, чего-то боится,
как заяц.
-- Такой суеверный? -- удивилась ведьма.
-- А еще верит в сон и чох, черную кошку, бабу с пустыми ведрами,
попа на дороге и пятницу тринадцатого числа...
Томас сердито сопел. Он не боялся зримого врага, Бог свидетель, а
также побитые им сарацины, но вера велит бояться врага незримого, который
вообще враг рода человеческого!
Ведьма щелкнула пальцами, воздела руки. Сверху упали две большие
широкие чаши, ведьма ловко поймала, не дала коснуться земли. Края чаш в
свете костра тускло поблескивали, Томас определил, что обе окованы старым
серебром.
Олег принял чашу, усмехнулся, взглянул на Томаса. Перевел взгляд на
чашу, покачал головой, встретившись взглядом с ведьмой. Та
пренебрежительно отмахнулась: пей, не выкобенивайся! Посмотри на своего
друга, тому что пнем о сову, что совой о пень...
А Томас, осушив чашу, налил из кувшина терпкого вина: кабанчик был с
восточными специями, во рту надо тушить пожар, выпил залпом, потом отведал
хмельного меду -- в Киеве познал вкус и прелесть, снова запил вином и
сразу наполнил чашу.
Говорить при купцах не хотелось, и так уже прислушиваются,
переглядываются. При их ремесле пить можно, даже напиваться, но кто теряет
голову, тот в купцах дольше одной поездки не продержится. А эти были
матерыми, опытными волками. Даже чересчур для такой простой поездки на
торг из одного княжества в другое.
Олег, предупреждая новый вопрос ведьмы, спросил почтительно:
-- Ой вы, гости далекие! Вы повидали и страны дальние, и людей
заморских! Вы своими глазами зрели то, о чем мы слышим только в кощунах,
которых новая вера велит звать былинами. Расскажите, что дивного встретили
в последний свой торг?
Лесть оглупляет и самых мудрых. Род зачем-то оставил и это уязвимое
место в человеке среди прочих. Острые глаза купцов сразу стали масляными,
отупели. Поглаживая роскошную бороду, старший сказал важно:
-- Мы видели высокие башни Багдада и синее, как небо, море, видели
пески и странных зверей. Мы зрели мир, где не бывает снега, где люди ходят
черные, как уголья, как деготь! Мы видели могучие племена, где даже вожди
ходят голыми и едят людей...
Ведьма покачала головой.
-- Страсти какие!.. Врешь, поди! Где ж такие звери живут?
-- Далеко... Но самое дивное было, когда шли обратно через
раскаленные пески... Нас осталось мало, ибо все продали, кроме троих
коней, да еще были две подводы с гостинцами... Дорога была, по слухам,
пустой и безопасной, потому мы отпустили охрану. До города версты две, мы
ехали и радовались скорому возвращению на Русь...
Он вздохнул, вытер лоб. В глазах метнулась тень страха, он заново
переживал что-то нелегкое.
-- И когда уже показались городские стены, на нас откуда ни возьмись
напали разбойники. Их было две дюжины против нас троих. Не хвалясь скажу,
что каждый из нас выстоит против двоих, а разозлись, то сдюжит и с тремя,
но у нас третий захворал, везли на телеге, а вдвоем не сумели бы...
-- Ну-ну!
Купец сказал с восторгом:
-- Нам пришел бы конец, если бы в последний момент не явился дивный
витязь! Он был, как грозная молния в божьей руке. Конь под ним был
вороной, грива и хвост стелились по ветру, а меч в его руке блистал, как
самая яркая звезда на небе Багдада. Когда он понесся на разбойников, земля
застонала, а за ним взвилась стая черных воронов...
-- Что за вороны? -- не понял Томас.
-- Комья земли, выброшенные копытами его коня! Витязь крикнул
страшным голосом. Многие разбойники попадали, а у других ноги превратились
в воду. А когда витязь налетел с поднятым мечом, только пятеро осмелились
броситься на него.
-- Ну-ну, -- спросил Томас нетерпеливо.
Купец перевел дыхание. Гордо расправил грудь, словно это он дрался с
разбойниками.
-- Он поверг всех пятерых тремя ударами! Я не знаю, как он так
сделал, но я сам видел три страшных удара, после чего траву на десять
саженей забрызгало кровью, а разбойники лежали, как разрубленные туши
баранов. Богатырь даже с коня не слез. Улыбнулся, вытер меч, повернул
коня. Напрасно кричали, хотели почтить, предлагали деньги и богатые дары
за чудесное спасение!.. Он даже имя свое не назвал. К счастью, один из
наших видел его раньше, признал!
Томас спросил уважительно:
-- Кто же этот дивный витязь, столь доблестный, сколь и скромный?
Редко на земле являются рыцари, наделенные столь чудесными добродетелями.
Я думал, они все сидели за Круглым Столом...
Купец сказал торжественно:
-- Это был сам Михаил Урюпинец!
Калика кивнул понимающе. Похоже, он слышал о доблестном богатыре.
Купец благочестиво перекрестился. Томас перекрестился тоже. Оба смотрели
друг на друга с покровительственным пренебрежением, мол, что с дурня
взять...
Да и в самом деле каждый был невежей с точки зрения другого: один
положил крест с правого плеча, другой -- с левого. Они еще не знали, что
первый будет зваться православным, второй -- левославным, или католиком.

Купцы с пьяным удивлением заглядывали в братины, что не становились
легче. Младший наконец запрокинул одну вверх дном, оттуда жиденько
плеснуло брагой, та исчезла, не коснувшись земли. Тут же братина опустела,
даже высохла, будто ее подержали над костром. Напрасно незадачливый купец
пытался вытрясти хоть каплю. Ему надавали по шее, а со второй обращались
бережно, чуть ли не с поклонами.
Кабанчик ухитрился насытить всех, так как быстро обрастал сочным
пахнущим мясом, уже жареным и нашпигованным чесноком и луком. Старший
держался дольше всех, ел и пил за дюжину, ремень сперва распустил, затем
снял вовсе. Друзья отвалились по одному, засыпали пьяно, один захрапел с
костью в руке. Ведьма осторожно высвободила кость, припрятала в суму на
поясе. Олег заметил, кивнул. Оплошала ведьма, не учла, что у купцов не ее
беззубые десны. Это она со своими желтыми пеньками снимает лишь волоконца,
а здесь крепкие зубы купцов в поисках костного мозга перемололи то, без
чего кабанчика не восстановить. Придется искать заклятие посильнее, нового
поросенка достать труднее. Может и не получиться, древнее умение
волхования уходит безвозвратно.
Когда старший сдался, повалился навзничь и захрапел, у чудесной
скатерки остались только Томас и Олег. Ведьма почти не ела, а рыцарь и
калика насыщались по-мужски неторопливо, степенно, умело наедаясь впрок,
как матерые волки.
Ведьма огляделась по сторонам -- чужих ушей нет, а купцы спят
непробудно.
-- Так кто вас подстерегает?
-- Подстерегали, -- поправил Томас гордо. -- Теперь их самих черти
стерегут. И дрова под котлы подкладывают.
-- Куда? -- не поняла ведьма.
Олег объяснил снисходительно:
-- Это из их учения о загробном мире. Не обращай внимания.
-- А-а, -- протянула ведьма. -- Какая-то новая вера? Лады, много их
было... Авось, и эта долго не продержится. Одних вы сокрушили, а как с
другими будете?
-- Других нет, -- ответил Томас сердито, слова ведьмы о святейшей
вере Христовой задели. -- Сокрушили злодеев безбожных.
-- Они как раз и были христианами, -- не преминул уколоть Олег.
-- Всех сокрушили? -- не поверила ведьма.
-- Главных побили, а стадо, ежели есть, разбежится. Да и кто пойдет
супротив, ежели побили сильнейших?
Ведьма сожалеюще смотрела на молодого рыцаря, гордого и счастливого,
упоенного победой. Даже сейчас выгнул грудь и расправил плечи, будто
король уже благосклонно одаривает милостями. Не знает еще, что святой угол
пустым долго не бывает.

Глава 2

В корчме, каких в Киеве не меньше сотни, за дальний столик сели двое.
Один в легкой одежде степняка, смуглолицый и черноусый, каждый в нем
признает берендея, при кривой сабле и в кольчужной сетке, другой повыше и
пошире в кости, белокожий и с распущенными до плеч белокурыми с проседью
волосами. Синие как лед глаза выдавали уроженца Севера. Он был в кожаных
латах, из-за спины торчала рукоять исполинского двуручного меча.
-- Здесь платят золотом? -- спросил человек в одежде степняка.
Голос его был высоким, гортанным, с хищным орлиным клекотом. Глаза
навыкате были похожи на глаза крупной злой птицы.
-- А также медью, кунами и зуботычинами, -- ответил северянин
неспешно.
Он двигался с ленивой грацией, голос густой и мощный, словно говорил
из глубокого дупла. В движениях чувствовалась мощь, хотя лицо и открытую
грудь испещряли глубокие шрамы. Один буквально рассекал правое плечо, но
движений, судя по всему, не сковывал.
Северянин пытливо всматривался в смуглое лицо с черными, как терн,
хищными глазами. Степняк усмехнулся, показав белые, как снег, зубы:
-- Ответ верен. Тогда скажи еще: какое кольцо у Слымака на мизинце?
Северянин напрягся, его ладонь потянулась через голову к рукояти
страшного меча.
-- У Слымака нет мизинца на левой руке. А на правой колец не носят
вовсе.
Улыбка степняка стала шире.
-- Тогда ты -- Неистовый Ролан. Меня зовут, как тебе уже наверняка
сказали, Бадри. Что будешь пить?
Северянин расслабился. Огляделся уже иначе, без опаски, оценивающе.
-- А что здесь пьют? Брагу, настой мухомора?
-- Издалека ты, -- заметил степняк, назвавшийся Бадри. -- Здесь
медовуха в чести. Хмельная. А едят... Едят все. Впрочем, и пьют все.
Молчаливая женщина поставила перед ними глубокие миски с гречневой
кашей и жареным мясом, бесшумно удалилась. Ели неторопливо, искоса
посматривали друг на друга. Когда появились чаши с хмельным вином, тоже
пили неспешно, оценивающе. Чувствовалось, что Бадри моложе, быстр в
движениях, в глазах светился ум и веселье. Ролан тяжелее, с крупным телом
викинга, широк в кости, нетороплив. Вокруг глаз собрались мелкие морщинки,
не от возраста -- такие люди до старости выглядят молодо или хотя бы
моложаво, а от пристального всматривания то ли в огонь, то ли в сверкающие
на солнце снежные просторы.
Наконец Ролан сказал медленно:
-- Давно не случалось, чтобы вот так... Почему не передали с ветром?
-- Могли перехватить чужие уши, -- ответил Бадри. Черные, как смоль,
брови озабоченно сдвинулись. -- А дело очень серьезное... Ты знавал
Слымака?
-- Командора Северо-Востока? Его все знали.
-- Так вот, он теперь уже точно не будет носить колец.
Ролан откинулся от стола, будто увидел на блюде змею. Синие глаза
впились в лицо степняка.
-- Кто его сместил?
Бадри покачал головой.
-- Сместил? Да, можно сказать, что его сместили... Приехали двое
диких, сместили. Мозги расплескали по всем четырем стенам. И стражу, а ты
знаешь, какая у таких людей стража, тоже сместили. Перевели на работу
ковриками. Чтобы ноги вытирать удобнее.
Ролан смотрел, не веря. Но лицо степняка было серьезным.
-- Не может... быть! Слымак... Да сильнее его не было!
-- Как видишь, есть. Или же кому-то очень повезло. Но этому "кому-то"
повезло еще в Константинополе. Там сразили Барука! Не слыхал?
Ролан покачал головой. Не слыхал о Баруке, но, судя по голосу
степняка, это наделало шума в тайных коридорах власти.
-- А что Тайные передают нам?
-- Тайные пока что решают, кому быть на самом верху. Но в одном
сходятся: этих двоих надо остановить во что бы то ни стало! Они несут
серьезную угрозу.
-- Тайным?
Бадри сказал наставительно, голос был сухим и неприятным:
-- Тайные ничего не делают для себя, все только для цивилизации.
-- Хорошая формулировка, -- пробормотал Ролан. -- Но я знаю, откуда
она. Я читал Коран.
-- Откуда ты знаешь, что Тайные не помогали Магомету составлять свод
законов? Так что это вполне могла быть их формулировка. Да и вообще,
Ролан, ты говоришь опасно, усомнившись в высшей мудрости Тайных. Ты еще не
на высшей ступени...
Ролан отмахнулся с беспечностью сильного человека.
-- Но кто они? В чем угроза?
Лицо Бадри стало непроницаемым.
-- Кто мы, чтобы требовать разъяснений? Для этого надо быть выше
шестой ступени, а мы на какой?.. Впрочем, никто не мешает нам самим
попробовать вызнать... У Тайных забота о всем человечестве, а мы проще.
Нам можно сперва о своих позаботиться. Кстати, мы и поставлены следить за
своими регионами. Я наблюдаю за степными народами, их как песка в пустыне,
а ты...
-- За северными, -- кивнул Ролан, -- их как капель в море. Если эти
двое пойдут через мои земли, я могу сдвинуть с мест пару племен и бросить
им навстречу хоть сегодня. А могу и два десятка. Они и так передвигаются,
как стаи волков. Сегодня там один народ, завтра -- другой.
-- Они пройдут. Но засаду выставь! И не одну. А я пошлю вдогонку
степняков. Они на своих легких конях доскачут и до самого дальнего моря!
Северянин кивнул, но поморщился.
-- Не доскачут.
-- Почему?
-- Северные племена сильны и свирепы. Они сами начинают посылать
своих в походы на Восток. Ты разве не слыхал о викингах? Или о крестовом
походе за... ха-ха... отвоевание Гроба Господня?
Бадри кивнул.
-- Слыхал. Думаю, я надзираю за степняками временно. Я слышал, меня
намереваются перевести на ступень выше: буду следить за сарацинами.
-- Это лучше. А степные кочевники... Ни грамотности, ни даже городов,
живут разбоем... Почему Тайные не сотрут их с лица земли? Ведь давно ясно,
что цивилизация на стороне землепашцев. Будь это христиане или сарацины. А
степняки и тех и других постоянно грабят и уничтожают.
Степняк пожал плечами.
-- Кто мы, чтобы спрашивать Тайных? Возможно, они нужны как щуки,
чтобы караси не дремали. Возможно, кровопускание спасает не только
ожиревшего человека, но и целые народы... Возможно, у Тайных есть и другие
цели. Не забудь, эти двое, что уничтожили Слымака, очень сильны. Не только
мускулами, конечно.
-- Они маги?
-- Неясно. Только и знамо, что один -- невежественный меднолобый, а
другой вовсе калика бродячий...
Ролан насторожился. Синие глаза потемнели. Он умен, подумал Бадри
невольно, очень умен, несмотря на мускулы и зверский вид. Непривычно это,
словно бы боевой конь стал играть на лютне, ведь Создатель в могучее тело
вложил мозги, предназначенные для слабого и робкого. А Тайные умеют
находить ценные мозги, в каком бы теле они ни прятались. Находить и
ставить себе на службу.
-- Калика? -- переспросил Ролан задумчиво. -- От них можно ждать
любой беды. Под плащами калик либо лазутчики, либо беглые, а то
сумасшедшие или пророки. Даже боги, говорят, когда-то бродили по дорогам,
прикидываясь каликами. С меднолобыми проще, хотя и среди них бывают очень
непростые... Разве мы сами не побывали в их шкуре, когда сил было больше,
а ума кот наплакал? Всех в молодости влечет блеск меча и воинские подвиги.
Но мне совсем не нравится, что эти двое вместе. Обычно меднолобые держатся
себе подобных, а калики бродят толпами среди таких же оборванцев.
Бадри улыбнулся. Уже не победоносно, не ехидно, а как равный равному,
с которым есть общие секреты. Уже спокойнее допили вино, редкое даже в
Элладе, непостижимо, как местные купцы привозят из дальних стран, да еще
столько, поднялись.
Ролан распахнул объятья, Бадри шагнул, и они обнялись по-братски.
Даже роднее, ибо кровные братья могут и кинжал всадить в момент объятий, а
братья по Идее стоят друг за друга по-настоящему.
-- Клянусь Вотаном, мы их остановим! И вызнаем их тайны.
-- Все еще клянешься Вотаном?
-- Привычка, -- отмахнулся Ролан. -- В мои племена новую веру вбили
еще позже, чем в эти росские головы. Пока что даже конунги относятся к
Христу с пренебрежением, так как он не из рода богов. А безродному, да еще
бастарду, в моих землях утвердиться трудно, даже богу... А о том, что он
иудей, вообще стараемся не упоминать. Словом, мы этих двоих остановим.
Если они действительно идут в Британию.
-- Остановите, -- согласился Бадри. -- Ежели... мои степняки не
догонят их раньше.
Они оскалили зубы, похожие на волчьи, подняли руки в прощании. Чем-то
неуловимым были похожи, хотя, на взгляд корчмаря, тайком наблюдавшего за
ними, трудно было найти более разных людей. Но что такое разница в росте,
цвете волос и кожи, когда тело человека всего лишь ножны для блистающего
меча? А блистающие мечи этих двух выкованы в одной кузнице и служат одному
хозяину.
Хозяином этим не был человек. Человеку, будь тот даже императором,
гордый северянин не стал бы служить, как и не менее гордый степняк. Но
есть способ подчинить и самых умных, отважных и независимых. Если призвать
служить не человеку, а Идее! Самой великой и самой благородной.

В ночном лесу послышались шаги. По шагам многое можно узнать, и еще
до того как подорожный вышел к костру, Томас мысленным взором увидел или
нарисовал молодого усталого человека, бедного и невооруженного, иначе бы
сам побаивался, обутого в берестяные лапти, поношенные. Олег даже запах
уловил: подорожный давно не мылся, потом несет как от коня, но все равно
идет с той стороны -- явно даже не охотник, те в любом случае свой запах
прячут, как собаки кости.
Когда он вышел к огню и встал так, чтобы его можно было осмотреть, а
кто ждет подвоха, еще чтобы и скользнул в темноту, проверил, не прячется
ли там еще кто.
Томас благожелательно помахал рукой.
-- Иди к огню. Ты прошел дальнюю дорогу.
Парень присел у костра, глаза у него были добрые, печальные. Смотрел
вроде бы с какой-то надеждой. Руки, которые вытянул к огню, были жилистые,
видавшие разную работу. Спохватившись, вытащил из заплечной сумы ковригу
хлеба, разломил на части, протянул.
-- Угощайтесь, чем небо послало.
Томас кивнул благосклонно, ведьма взяла ломоть хлеба и стала есть
так, будто голодала всю свою некороткую жизнь. Олег же снова ощутил
горечь: вот уже русич побаивается помянуть своих древних богов. Но и
нового бога называть не хочет или боится.
-- По делу аль от дела? -- спросила ведьма деловито.
-- Не знаю, как и сказать...
-- Так и скажи. Сегодня ты нас видишь, а больше не встретимся. Не
стесняйся.
-- В бане и в лесу не стесняются, -- сказал калика.
Парень посмотрел большими кроткими глазами.
-- Невесту ищу. Пошла в лес за ягодами и сгинула. Я уже все ноги
истоптал, вторую неделю ищу... Ежели лютый зверь разорвал, то хоть
косточки собрать. Негоже... А ежели еще жива, то принесу, выхожу. Сам
травы пособираю, все, что надобно, сделаю.
Есть же и в этом проклятом мире люди, подумал Олег с горьким теплом.
Нет чтобы другую найти, здоровую да румяную, сам-то пригож, но готов и
калеку всю жизнь выхаживать. Для него она всегда останется молодой и
красивой...
Ведьма сказала задумчиво:
-- Разве что забрела она в одно гиблое место. С виду поляна как
поляна, можно все лето грибы собирать, скот пасти... Но раз за лето, а в
прошлом году стряслось дважды, поляна становится гиблой. Кто ни ступит на
нее, сразу как тесто расползается, сквозь землю уходит.
Парень побелел, кровь отхлынула даже от шеи. Томас сочувственно
сопел, сунул чашу с медовухой. Парень взял не глядя, хлебнул, закашлялся,
только тогда сообразил, что у него в руке.
-- Наступает новое время, -- сказал Томас. -- И в эти дикие края
придет вера Христова... Знаю, пришла, но еще и укрепится, И сметет всю
нечисть, истребит колдунов. Не останется этих гиблых мест. Мир будет чист.
Олег покачал головой.
-- Каждая вера плодит своих чудищ. И каждая создает преступления,
незнаемые ране. Ладно, завтра рано вставать, вот уже заря занимается...
Томас сказал нерешительно:
-- Ты спи, а я еще пообщаюсь. У нас в Британии ведьм нет. А я,
заполучив Крижану, из дому больше не ногой!
-- Зарекалася свинья... гм... есть, -- буркнул Олег равнодушно.
Ведьма хлопнула в ладоши. Из-за кустов полезли с готовностью давно
наблюдавшие за пиром кикиморы, лешие, корчевники, чугайстыри, мавки,
исчезники. Лохматые, нечесаные, порой вовсе похожие на гигантские еловые
шишки, раскоряченные пни или комья омелы. Странная жизнь, когда-то
занимавшая всю землю, теперь исчезает, дичает, а человек теснит и
истребляет ее вместе со зверьем, болотами, завалами...
Они плясали и кувыркались вокруг костра. Томас наблюдал с брезгливым
интересом. Придет истинная вера, и здесь тоже заблещет свет Христова
учения. А пока пусть покувыркаются напоследок. Не ему руки марать.
Олег лег в сторонке от костра, осторожничал, на лесной народ смотрел
тоскливо. Рыцарь прав: пройдут, сметут и сотрут, начертают свои письмена.
Правда, когда сами научатся. Сейчас даже короли на Севере -- неграмотные,
суеверные. Но будущее за ними, потому что они живут жадно и яростно, свое
доказывают с пеной у рта, готовы защищать с мечом в руке, класть свои и
чужие жизни. Это они подняли полмира на освобождение гроба своего пророка.
Какие войска двинулись на Восток! Впервые, сколько Олег помнил, война
началась не для того, чтобы захватить чужие земли, ограбить, набрать
пленных для продажи в рабство, а девок на потехи, а чтобы освободить
святую вещь от поругания... Понятно, что будут грабить и насиловать,
старые привычки уходят тяжко, но уже стыдятся, скрывают даже те, кто шел
только для грабежа... А это уже много.
А эти жители Старого Леса знают и умеют неизмеримо больше простого
люду, в таких делах даже короли -- простой народ, но ни к чему не
стремятся, ничего не жаждут. Живут как жили их прадеды, не замечают, что
сам мир уже другой На месте лесов возникает степь, та превращается в
пески, а через тысячи лет пески могут ссыпать в провал, ущелье, а оттуда
выплеснуться целым морем и затопить все окрест. В новом мире -- новые
люди!
Уйдут, как постепенно ушли даже боги, сказал себе невесело. Где они,
эти титаны, сотворенные Родом? Первые, явившиеся на землю? Уходят даже
бессмертные. Ведьма, при всем знании, не понимает, что из--за плеча этого
молодого рыцаря на нее обрекающе смотрит будущее. Невежественного, полного
суеверий и предрассудков, нелепого с его суждениями... Но рыцарь несет
жизнь в застойное болото, в которое опять начал превращаться белый свет.
-- Пляшите, -- сказал он вслух, -- уходить надо с пляской.
Категория: Фэнтэзи | Добавил: admin
Просмотров: 1232 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]