Среда, 20 Сен 2017, 23:13
Приветствую Вас, Гость
Главная » Файлы » Домашняя библиотека » Фэнтэзи

Изгой
28 Июн 2011, 11:13
Аннотация

Коварны боги. Гелон заключил с ним договор — проиграл, Скиф — проиграл. Олег на краю гибели вынужден принять от древнего бога помощь, но за это ему жить только `до последнего луча солнца! Правда, летом дни таки длинные…`

Как распутать узел, где сплелись интриги Семи Тайных, самых могучих чародеев вселенной, где страсть и гнев Скифа, стойкость Агафирса и горькое прозрение Богоборца?

Юрий Никитин.
Изгой.

Часть первая

Глава 1

Корчма как корчма, только потолок низковат, зато вширь раздалась так, что вместо стен только облака сизого дыма. Олег остановился на пороге, разом охватив взглядом и народ за столами, и закопченные стены, и тусклые светильники.
Воздух горячий, жарится мясо, рыба. За столами пьют и едят смуглокожие люди, прокаленные солнцем, пропахшие потом. Все в коже с головы до ног, в отличие от горожан, у которых даже штаны полотняные. Степняки пригоняют скот на продажу дважды в год, для них посещение корчмы — праздник...
Между столами шныряют подростки, разносят еду и питье. Да еще пробирается, выискивая место, плечистый, но сгорбленный парень с падающими на плечи волосами цвета темной беззвездной ночи. Серая протертая до дыр рубаха перехвачена в поясе старым ремешком. Судя по тонкому стану, парень молод, совсем молод, еще Олегу показалось, что парень смертельно устал, озлоблен, голоден и чем то напуган. Больше, чем бывают напуганы жизнью такие вот бездомные бродяги.
Пока Олег шел к уединенному столу в дальнем углу, парень подсел на освободившееся место к четверым степнякам. Олег успел увидеть красивое мужественное лицо, квадратную челюсть, губы стиснуты, в каждом жесте и движении готовность дать в зубы всякому, кто расхохочется над его драной обувью или дырявой рубахой, явно с чужого плеча. Олег таких задир терпеть не мог, отвернулся.
Из окошка кухни выглянуло широкое лоснящееся лицо, красное и распаренное. Олег решил, что повар, но из боковой двери вышел массивный человек в кожаном переднике, глаза навыкате, волосатые руки на ходу вытирает о штаны, взгляд обыскивающий, так смотрят хозяева постоялых дворов, сразу стараясь определить, с кем имеют дело.
Этот мужик, явно хозяин, оказался перед столом Оле га едва ли не раньше, чем гость опустился на лавку. Олег принял как должное, хотя он чуть ли ни в тряпье, не дело мудреца замечать, что на нем, но торговцы и хозяева постоялых дворов как то угадывают в нем человека, который... который может расплатиться.
— Пообедать? — спросил хозяин. — Вина? Комнату?
— Рыбы, — велел Олег. — И слабого вина. Но — хорошего.
Он бросил на стол пару золотых монет. Глаза хозяина округлились, давно не видел ничего, кроме серебра и меди, поклонился, сказал почтительно:
— Принесу сам. Есть и рыба, и самое лучшее в этих краях вино!
Олег не ответил, голова опустилась на кулаки, локтями уперся в столешницу. Хозяин поспешно удалился, под личиной простолюдинов по земле ходят, как говорят старые люди, даже боги.
Остро пахло жареным мясом, луком, ноздри щекотали и дразнили ароматы горьких трав. Двое мальчишек сбиваются с ног, разнося кувшины с вином, толстая девка носится между столами, вытирает столешницы, со всех сторон гам, шум, пьяные песни, выкрики. ..
Перед его взором появилось широкое блюдо с огромной, только что испеченной рыбиной. Рядом бесшумно, чтобы не спугнуть думы богатого гостя, опустился широкий кувшин с узким горлышком. Смуглые руки сковырнули смоляную печать. Ноздри Олега дрогнули, запах в самом деле приятный, а вино старое, выдержанное.
Мысли вспорхнули, как испуганные воробьи. Приходят с трудом, а улетают с такой легкостью, что скрипел зубами от злости: уже почти что додумался до чего то важного, уже ухватил за хвостик... но запах самой простой еды как ударом оглобли вышибает высокие и даже возвышенные мысли о Великом. Иногда даже запах женщины... А уж если пройдет близко, двигая бедрами из стороны в сторону... Что он за скот такой?
Насытился быстро, дальше вяло ковырялся в рыбине. Мясо на редкость нежное, но костей напихано столько, что вся радость от смакования ушла, осталось только глухое раздражение, что никогда радость не бывает чистой, незамутненной.
В голове звон, звучат обрывки мудрых фраз, одна другой закрученнее, замысловатее, мелькают свитки с письменами, в глазах рябит от значков и символов, что остались от древних народов...
Он чувствовал, что на ощупь пробирается через зыбкий туман, мокрый и вязкий, под ногами то гнило чавкает, то невыносимо и отвратительно шелестят, лопаясь, пересохшие панцири перелинявших тварей. Он зависал в паутине, натыкался на каменные стены, тонул в гнилых болотах, под ногами обрушивалась земля, он в смертельном страхе падал, падал, падал в бездну... и все эти страхи — лишь туман его мыслей, хитиновые шкурки его перелинявших идей, это его собственная жажда сказать все четко и ясно увязает в ощущениях, которые не может вместить в слова! И когда под ногами вдруг пустота, он в самом деле терял опору не только мыслям и себе, но и чему то более важному, чем он сам.
Из за стены тумана все громче звучали раздраженные злые голоса. Перед глазами нехотя проступило просторное помещение, заполненное народом, появились столы с едой и плохим вином. Пьют, едят, бахвалятся, бранятся, горланят песни...
А, вон там затевается драка. Молодой парень, который в простой холщовой рубашке и похож на бродягу, вскочил, лавка с грохотом упала. Напротив поднялись двое, но парень толкнул одного в грудь, тот рухнул навзничь, словно его ударило бревном, тоже опрокинул лавку, ударился о стену. Второй благоразумно кулаки в ход не пустил, но орал, бешено выкатив глаза, указывал на черноволосого, обращаясь к присутствующим.
Ссора вообще то пустяшная, таких в каждой корчме по десятку за вечер, и когда молодой бродяга вдруг могучим ударом кулака отшвырнул и второго спорщика, Олег поморщился, отвернулся. Всегда одно и то же, осточертело. Дальше кусок рыбы оказался несколько чище, без костей, снова проснулся аппетит, елось с некоторым даже удовольствием, запивал вином.
Однако что то беспокоило, он чуть повернулся, краем глаза ловил движения этих потных сопящих существ, к роду которых принадлежит и сам. Один из степняков за два стола от места ссоры поднялся, пошел к выходу. Что то в его движениях насторожило, послало дрожь вдоль спинного хребта. Степняк двигается к двери, на лице подчеркнутое отвращение к пьяной драке, но одна рука что то щупает под полой.
Олег взял кувшин, привстал. Перед степняком открылся проход к двери, но он почему то шагнул в ту сторону, где драка. Олег торопливо швырнул кувшин. Молодой бродяга дрался люто, от его ударов спорщики разлетались как орехи. Почти никто не успел увидеть, как подошедший выхватил длинный узкий нож. Рука начала подниматься в замахе...
Кувшин ударил ручкой в висок. Черепки разлетелись как сухие листья. Пара красных капель упала на голое плечо бродяги. Тот на миг оглянулся, в глазах свирепая радость: наконец то настоящая драка, с оружием, теперь можно бить, крушить, ломать, а там плевать, что дальше его самого убьют, растопчут, разорвут на части!
Из за стола, что рядом, вскочили двое. Уже не скрываясь, с ножами в руках бросились на бродягу. Олег поднялся, вмешаться и разнять уже не успеет... массивная лавка на самом деле оказалась не такой уж и тяжелой, как выглядит. Он без размаха швырнул ее над головами пирующих.
Бродяга успел оглянуться, глаза расширились, видя двух с ножами. Тут же тяжелая дубовая лавка обрушилась им на плечи, как бревно, падающее с горы. Бродяга успел на лету выдернуть у одного из руки нож, отпрыгнул.
Оглушенные неожиданным ударом в спины, оба ворочались, сопели и ругались, пробовали подняться, а черноволосый с наслаждением попинал их, все оглядывался, искал глазами того, кто так неожиданно пришел на помощь.
Хозяин примчался со стулом в обеих руках. Стул выглядел почти новым, спинка и сиденье красиво обиты медвежьей шкурой.
— Еще вина? — спросил он.
— У тебя хорошее вино, — одобрил Олег. — Вот возьми... Принеси еще кувшин такого же.
Он придвинул ногой стул ближе к столу, хороший стул, настоящее кресло для почетных гостей, неспокойно сел. На него поглядывали из за каждого стола. Он чувствовал недоброжелательство и настороженность. На столе появился кувшин, широкий медный кубок с чеканкой по ободку, но теперь не шли даже прежние мысли, в черепе запоздало шумела кровь, а мышцы подергивались, не получив ожидаемой драки.
Это вино не хуже, если даже не лучше, но отпил чуть, поднялся. На него смотрели от столов настороженно, как степняки, так и местные. Он улыбнулся, кивнул на оставленный кувшин. Дескать, кто желает хорошего вина на дармовщину, налетай.
Когда шел к выходу, чувствовал на спине эти злые и растерянные взгляды. С падающими на плечи красными, как огонь, волосами, он и так всегда привлекает внимание, а встречные не раз останавливались, пораженные сочетанием этих красных волос и пронзительно зеленых глаз, ярко зеленых, светлых, от которых, казалось, идет странный колдовской свет.
Теплый вечерний воздух легонько взъерошил влажные волосы. Запахи конюшни текут медленно, успокаивающе. На том конце двора легонько стучит металлом, в щели крыши пробивается легкий сизый дымок.
С колоды, где поили коней, поднялся молодой бродяга. На Олега взглянули синие глаза, непривычно яркие на смуглом лице с черными соболиными бровями. Волосы он смочил у колодца, теперь падают на плечи ровными прядями, блестящие, как застывшая на холоде смола.
— Спасибо, — сказал он сиплым, совсем не юношес ким голосом. — Если бы не ты... Олег отмахнулся:
— Забудь. Все равно тебя скоро зарежут. Бродяга насторожился:
— Почему?
— Сам лезешь в ссоры, — объяснил Олег. — А такие долго не живут. К тому же ты кого то рассердил достаточно могущественного. По крайней мере трое жаждали тебя убить не за сегодняшние резкие слова.
Бродяга кивнул:
— Вот за них я и хотел сказать спасибо. Считаешь, их кто то нанял?
Олег пожал плечами:
— Возможно.
Двери конюшни распахнуты, в тишине слышно, как сопят и чешутся кони. Налетел легкий ветерок, зашелестел ветками высокого старого клена в пяти шагах от конюшни. В одном месте ветки качались и после того, как ветерок улетел далече.
Олег прошел мимо, слегка отодвинув богатыря плечом. Тот был весь как из дерева, но Олег знал, что он и сам как из камня. Он был почти у ворот конюшни, ког да сзади догнал стук шагов.
Все тот же сиплый голос воскликнул:
— Я знаю, тебе это не нужно! Но ты единственный, кто помог мне в этом проклятом городе.
— Ну и что?
Юноша сказал с явным раздражением:
— Я должен был сказать хотя бы спасибо.
— Пустое, — отмахнулся Олег. — Не стоит за такую малость.
Из конюшни выскочил мальчишка, в глазах удивление.
— Уезжаете? Я бы оставил вашего коня у коновязи... Красивый конь, я таких еще не видел!
— Оседлай, — разрешил Олег благосклонно. — Он не укусит.
Снова догнали быстрые и вместе с тем тяжелые шаги. В молодом сильном голосе прозвучало уже не раздражение, а злость:
— Это я — малость?
Олег отмахнулся, не оборачиваясь:
Только не затевай драку еще и со мной.
Почему? — спросил бродяга задиристо.
Мне очень не хочется быть битым в такой чудесный вечер, — объяснил Олег.
Бродяга несколько мгновений всматривался в его лицо. В синих глазах злость переплавилась в ярость.
— Так говорят только очень уверенные в себе... Олег услышал тихий шелест. Рука его метнулась в сторону, пальцы начали смыкаться еще в пустоте, но, когда сжались, в ладони уже была зажата рукоять швыряльного ножа. Рука по инерции качнулась в сторону горла богатыря, тут же Олег швырнул нож обратно. В темноте послышался сдавленный вскрик.
В листве клена зашелестело. На землю вывалился, цепляясь за ветки, крупный человек в темной одежде. Бродяга инстинктивно сделал к нему шаг, Олег остановил:
— Что тебе?.. Это его нож.
— Что? — спросил бродяга ошарашенно.
— Я говорю, — объяснил Олег как глухому, — нож вернулся к хозяину. Или тебе пограбить зудит?
Из ворот выбежал мальчишка, ведя в поводу могучего жеребца, легкого, с сухими мышцами и горящими как жар глазами. Олег пошел навстречу, конь призывно заржал, подбежал к хозяину и потерся мордой о плечо. Олег похлопал по огромной голове, чмокнул в бархатные конские губы. Конь фыркнул и отодвинулся, телячьи нежности это не для взрослого коня.
Со спины послышались торопливые шаги. Бродяга подходил, как чувствовал по его походке Олег, раздираемый сомнениями. Шаги нетвердые, а ведь человек он, несмотря на крайнюю молодость, уже умелый в боях, знающий, как ставить ноги.
— Прости, — донесся его голос, — ты мне спас жизнь уже дважды.
— Трижды, — поправил Олег, он всегда любил точность.
— Что?
— Трижды, — пояснил Олег. Он уже чувствовал, как губы расползаются в улыбке. — Но это такая малость, что даже спасиба не стоит.
Сзади засопело, он уже ожидал новую вспышку злости но бродяга за спиной зло рассмеялся:
— Прости, я только сейчас понял, что под малостью понимаешь не меня, а то, что ты сделал. Я еще не видел, чтобы вот так могли поймать нож... да еще в темноте! Так что бросить кувшин или лавку — это в самом деле для тебя малость.
Олег положил одну руку на седло, но что то заставило обернуться. Этот молодой бродяга стоит перед ним почти такой же рослый, как и он сам, широкий, с длинными черными волосами до плеч и неправдоподобно синими глазами. Снова в сердце Олега кольнуло неясное узнавание. И почудилось, что желание именно сегодня зайти в корчму и просидеть там целый вечер среди пьяных мужиков было совсем не случайным.
— Кто ты есть? — спросил он. — Впрочем, не хочешь — не говори. Но только простых бродяг не подстерегают такие. И ножи в этом городе не умеют метать... так умело. Тебе надо хотя бы одеться по другому, волосы спрятать. А уходить из города лучше всего тайно, ночью.
Бродяга открыл и закрыл рот. На скулах выступили красные пятна. Олег уже полагал, что смолчит, уйдет, сохраняя тайну, но тот вдруг заговорил быстро, захлебываясь словами:
— А я и таился!.. Но когда увидел, во что превращаюсь, это ж позор для воина! Уж лучше навстречу... лучше грудью! И будь то, что предначертано. Я не опозорю своего имени ни бегством, ни...
Он запнулся, глаза застыли. Олег повторил:
— Не хочешь — не говори.
— Меня зовут Скиф, — сказал бродяга с усилием. На лице Олега ничего не отразилось, и он сказал уже чуть свободнее: — В этих краях мое имя ничего не говорит... но есть и другие края.
Голос его впервые прозвучал гордо, с достоинством. Плечи раздвинулись, он выпрямился и стал чуть выше ростом. Олег ощутил, как в сердце дрогнула и отозвалась сладкой болью неведомая жилка. Вот откуда синие глаза Таргитая, черные волосы Миш, гордая стать Колоксая!

Глава 2

Все это годы он сам был занят Высоким: собрал самых могучих магов и основал Совет Семерых, который должен погасить все войны на земле, восстановить мир и справедливость, везде нести свет и правду, однако в его высокую башню доходили вести и о простых людях, которые не знают, что они — простые, ведь зовут себя тцарами, властителями, властелинами.
А также эти слухи догоняли его в скитаниях, находи ли на вершинах гор, с взрывами хохота долетали от костров, где веселятся воины, вкрадчивым шепотом вползали в уши во дворцах...
У Миш, как рассказывали редкие гости, от Колоксая родилось трое сынов: Агафирс, Гелон и Скиф. Все в отца силой и отвагой, все с детства не знали равных хоть в скачке на конях, хоть в борьбе, все росли красивыми и любимыми...
...но однажды до них дошел слух, что их доблестный отец умер не сам, а был отравлен их матерью. Неизвестно, как они отнеслись на самом деле, все скрыто за стенами дворца, но Гелон и Скиф ушли от матери, а единственного, кто остался, оскорбленная Миш объявила не просто наследником, а демонстративно передала всю власть над своей страной.
Агафирс, став правителем, тут же попытался восстановить с братьями дружбу. Гелон, который ушел на дикие земли и основал там город, названный соседями просто Гелоном, постепенно не то что простил мать, но с Агафирсом поддерживал почти дружеские отношения, хотя в прежних землях уже не появлялся.
И только самый младший, Скиф, не простил. Он исчез, никто его не видел в течение трех последних лет, хотя иногда возникали слухи, что видели убитым в таких то землях, женатым на богатой купчихе — в других, Спившимся и умершим от болезней — в третьих.
Сейчас Олег не снимал руки с седла, даже подобрал ся для прыжка в седло, но заколебался, повернулся и взглянул в синие глаза.
— И что же? — спросил он в упор. — Для бродяги, что скрывается от гнева Миш, ты слишком близко от ее земель. В самом деле прешь на погибель?
— Я иду к брату, — возразил Скиф. — Там Агафирс. Олег покачал головой:
— Тебя встретит Миш.
— Она моя мать, — сказал Скиф, но в голосе прозвучала неуверенность.
— Ты в самом деле считаешь, — спросил Олег, — что эти трое пытались тебя убить из за твоей драной руба хи... наверное, очень ценной?
Скиф нахмурился, непривычно черные брови на белом лице сдвинулись к переносице. Но в синих глазах сверкала прежняя непримиримая злость. Олег со вздохом забросил поводья на седло.
— Побудь с моим конем, — велел он. — Вы чем то похожи. А я поговорю с хозяином .
Через полчаса они выехали с постоялого двора бок о бок. Под Скифом шел поджарый гнедой конь, а самого всадника Олег переодел в чистую одежду из выбеленного полотна. Скиф предпочел бы доспехи, пусть хоть из кожи, но Олег заметил, что надо лопать что дают. Хорошо, что хоть такое отыскалось. Зато для Скифа купил настоящий боевой топор. Слегка пощербленный, рукоять пора заменить, но все же не с голыми руками.
За ними в поводу двигался заводной конь. Справа и слева от седла колыхались мешки с необходимой в дороге мелочью и одеялами для ночевки под открытым небом.
Когда выехали из города и отъехали на три четыре полета стрелы, Олег, прервав фразу, оглянулся. Во всей его фигуре была настороженность бывалого воина. Скиф невольно опустил руку на рукоять топора. Новенькое седло вкусно заскрипело, когда он тоже развернулся всем корпусом.
Из ворот выехали две телеги, явно селяне отправились за лесом: кони тяжелые, медленные, но сильные, а также с десяток всадников. Эти на легких конях, без оружия, едут не спеша, переговариваются весело. Один толкнул соседа, тот едва не свалился. Остальные веселились, размахивали руками, Скиф рассмотрел их смеющиеся лица.
Олег покачал головой, лицо оставалось задумчивым. Скиф некоторое время ехал молча, но не в его характе ре долго держать что то в себе, спросил:
— Тебя что то тревожит?
— Да так, — ответил Олег хмуро. — Не люблю, когда подсматривают.
— Подсматривают?
— А ты любишь? — спросил Олег. — Вот ты думаешь, что никто тебя не видит, чешешься, как свинья, о дерево, ковыряешься в носу, достаешь оттуда жирную зеле ную соплю... Убивал бы таких!
Скиф пугливо оглянулся, посмотрел по сторонам, вверх. В синем небе пронеслась стайка мелких птах. Верещат, машут крохотными крылышками, затеяли драку совсем как люди. Посыпались крохотные перышки.
— За нами разве подглядывают?
— Еще как, — ответил Олег. — В корчме, потом во дворе да сейчас... Они потому на легких конях и без оружия что в бой и не думают. А без тяжелых мечей и доспехов за нами легче.
Скиф зябко передернул плечами. Оглянулся, но всадники далеко, постепенно отстают. В их сторону никто вроде бы не смотрит. Впрочем, даже если они двое скроются из виду, опытный следопыт отыщет следы и через месяц, если за это время не размоют ливни.
— Не знаю, — пробормотал он, — с чего это... Столько лет не замечали, а теперь вдруг! А может быть, следят не за мной?
Олег не ответил, красные волосы под встречным ветерком трепетали, похожие на раздуваемое пламя горящего дома. Лицо его показалось Скифу выкованным из светлого, но невообразимо твердого металла. В зеленых глазах не бушевало пламя, но Скиф видел сильный ровный огонь, рассчитанный на очень долгое горение.
Он с внезапным холодком понял, что его слова, сказанные просто так, чтобы уколоть, могут оказаться страшноватой правдой.
Олег иногда подносил к глазам ладонь козырьком, защищая их от солнца, но Скифу всякий раз казалось, что этот рыжеволосый всматривается не в даль, а в то, что за далью, что зримо только богам и тем людям, что бывают равны богам.
— А кто ты? — спросил вдруг Скиф внезапно. Олег устало пожал плечами:
— Тебе то что?
— Да так, — ответил Скиф. Он подумал, что на самом деле у него хватает своих забот, жизнь висит на волоске, к черту этого бродягу в старой волчовке... но все таки этот бродяга единственный человек, кто за последнее лето не пытался обжулить, обмануть, ограбить, обсчитать в корчме. — Если я не всегда похож на простого бродягу, то ты — тем более. Мне все время кажется, что ты тоже от кого то скрываешься, бежишь... Ты убил кого то из знатных?.. Или ограбил казну местного царька? От кого ты скрываешься?
— От себя, — ответил Олег.
Всего двадцать лет тому, мелькнула горькая мысль, ему удалось ценой непомерных усилий свести воедино шестеро самых могучих чародеев, колдунов и волшебников. До этого между ними шла ожесточенная война, что не прекращалась ни на минуту. Уговорами, лестью, хитростью, силой — но удалось! Двадцать лет правят не своими крохотными мирками... из которых самый крупный не больше мелкого племени горцев, а всем человечеством. Но почему у него крепнет ощущение, что за эти двадцать лет счастья на земле вовсе не прибавилось? Может быть, даже стало меньше?
— От себя? — повторил Скиф непонимающе. — Это как? Что ты такое натворил?
— Я волхв, — ответил Олег горько. — Я всего лишь пытался сделать людей счастливыми.
Скиф широко распахнул глаза, став до щема в груди похожим на Таргитая.
— Как это?
— Ну, хотел, чтобы все жили справедливо и добродетельно.
В голосе волхва звучала неподдельная горечь. Скиф расхохотался:
— Вот оно что! Тогда понятно... Мой учитель говорил, что когда пробуешь людей сделать добрыми, мудрыми, свободными, воздержанными, великодушными, то неизбежно приходишь к желанию перебить их всех!
Вот потому он и пил беспробудно, только бы его глаза этих людей не видели. Олег кивнул:
Может быть, он прав.
Скиф поинтересовался:
— А почему ты в одиночку? Странствующие всегда сбиваются в кучи. И безопаснее, и легче. Да и есть с кем словом перемолвиться.
Олег покосился на него полусонно, ответил равнодушно, но подозрительному Скифу почудились насмеш ка и намек разом:
— Если странствующий не встретит подобного себе или лучшего, пусть укрепится в одиночестве. С глупцом не бывает дружбы.
Скиф ощерился:
— А я в друзья и не набиваюсь! Олег хмыкнул, открыл было рот, но посмотрел на Скифа, засмеялся и смолчал. Скиф сказал рассерженно:
— Ну, говори! Говори, что хотел сказать! Олег усмехнулся, голос его стал тише, добрее:
— Лучше отказаться от острого словца, чем от друга. Возможного, только возможного друга.
Скиф жадно всматривался в простор, что начинался по ту сторону конских ушей. Места тянулись незаселенные, хотя земля здесь неплохая, стоило бы жить и возделывать.
Далеко далеко справа, упираясь вершинами в небо, белели острыми вершинами горы, а слева, как он уже знал от Олега, небо подпирают вековые леса, тропок там нет, народ пробирается только по берегам рек, а дальше в низовьях эти леса часто прерываются топкими поймами, где кусты растут твердые, как железо, злые. Ни конному, ни пешему не пробраться, зато зверю тут такое раздолье, что даже бывалые охотники вздыхают, рассказывая о сокровищах тех дебрей, трясин и непролазных зарослей.
Там туры ходят не по десятку голов, как привыкли видеть они в пути, а такими несметными стадами, что редкие счастливчики, кому удавалось их узреть, не могли даже приблизительно сказать, сколько же голов видели, а когда идет стадо свиней, то землю нельзя разглядеть на расстоянии двух трех полетов стрелы. Медведи здесь живут сытые, огромные, ленивые, их не боятся даже козы, эти гиганты чаще всего лежат кверху пузом в зарослях дикого малинника, лакомятся, а через кусты осторожно пробираются остроухие волки, высматривают круторогих оленей, но нападают и на опасных лосей, что ударом переднего копыта нередко проламывают черепа нерасторопным охотникам.
Зато по суходолу с грозным гулом, от которого дрожит земля, проносятся грозные табуны диких коней, волшебных, дивных, с огненными хвостами и глазами лесных зверей. Реки выходят из берегов от обилия крупной рыбы, а сверху не всегда разглядишь воду из за обилия уток, гусей и всего, что плавает, ныряет, ловит рыбу, крякает и гогочет, создавая свой мир, мир реки.
Когда огромное красное солнце приблизилось к темному краю земли, Олег повернул коня в небольшую рощу. Из под корней самого могучего дуба выбивается родник, а по всей роще видны побелевшие, как старые кости, сухие ветки. Все еще погруженный в думы, Олег неторопливо спешился, начал расседлывать коня. Двигался он как муха на первом морозе, медленно и осторожно, едва не засыпая на ходу, но Скиф молчал, помнил, с какой скоростью этот красноголовый может поймать нож и швырнуть обратно.
Хворост сразу исчез в красных языках огня. Сухие прутья часто щелкали, словно мелкие камешки под копытами тяжелого коня. От перегретой за день земли тянуло сухим теплом. Олег сидел перед огнем, сгорбившись, как старик, что то чертил прутиком на земле.
Скиф придирчиво осмотрел коней, пучком травы потер бока, стреножил, поискал, чем бы еще заняться, но не нашел и, помывшись в ледяной воде, вернулся к костру.
Его красноголовый спутник поднял с земли засохший листок. Зеленые глаза всматривались долго и внимательно. Скифу почудилось, что Олег видит перед собой необъятную карту, по которой несутся конные войска, где горят города и веси, а в соседних землях ничего не подозревающие земледельцы убирают урожай.
Он не выдержал, спросил с насмешкой:
— Лечебная?
— Разрыв траву, — ответил Олег все так же замедлен но, словно засыпал или разговаривал еще с тремя невидимыми собеседниками, — называют еще спрыг травой или скакун травой... Когда засуха или что еще, она передвигается с места на место. Не так, как перекати поле, а медленнее...
— Как вьюнок?
— Быстрее, — ответил Олег равнодушно, глаза смотрели уже не на траву, а в костер. Что то видел, судя по тому, как слегка поворачивались глазные яблоки. — Быстрее... как жаба.
— Ну и что? — спросил Скиф уже раздраженно. — Сидеть среди поля и смотреть, вдруг какая трава поползет? Жизни не хватит! Это ж трава редкая?
— Редкая.
— Ну вот!
— Ее можно заметить издали, — пояснил Олег равнодушно. — Где она идет, там лопаются деревья... если наткнется, конечно. Даже камни — в щебень, скалу в состоянии расколоть, если та окажется на дороге. Да и на тебя если наползет спящего... гм...
За спинами раздался жуткий хруст. Скиф в испуге подпрыгнул, обернулся, рука на рукояти топора. Конь Олега выдвинулся из кустов, блеснули огромные зубы, бодро поедает молодые веточки. Так и кажется, что вот вот схватит за плечо могучими челюстями.
Когда Скиф оглянулся во второй раз, ближайшие кусты уже словно ножом срезало, из земли торчат белые расщепленные прутья, а конь как ни в чем не бывало сжирает соседний кустарник. Жрет как траву, в то время как его конь, а у него хороший конь, деликатно срывает только самые сочные верхушки трав.
— Что у тебя за зверь? — пробормотал он. — Не понимаю.
— Конь? — переспросил Олег рассеянно. — Да так... Просто конь.
— Ничего себе просто! У меня не такой.
— Мы все не такие, — ответил Олег. — Мы все разные... Эх, как найти это счастье для всех! Одинаковое.
Он зачем то перекладывал щепочки, сухие палочки, мелкие камешки. Скиф решил, что странный друг занимается колдовством, насторожился, колдунов никто не любит, но Олег, оказывается, просто строил преграды для ползущего червяка. Тот старательно выгибал спинку, полз, потом натыкался головой на препятствие и, если прутик оказывался мал, переползал, а если прутик оказывался выше, чем хотелось червяку, он разворачивался и полз в другую сторону, хотя с легкостью мог бы переползти и этот, ведь такие же точно червячки взбираются даже по дереву на самые вершины.
Скиф смотрел смотрел, начал фыркать, тоже мне забава для взрослого сильного мужчины. Да еще для такого, который в состоянии поднять дубовую лавку и швырнуть через всю корчму! Не утерпел, поинтересовался:
— Что ты делаешь?
— Наблюдаю, — ответил Олег.
Он даже не повернул головы, пальцы на ощупь подо брали прутик потолще.
— За червяком?
—Да.
— А люди разве не интереснее?
— Есть общая основа, — ответил Олег кротко. — Мы все из одного и того же мяса. Да, все! Будь это жалкие червячки, гордые орлы, холодные рыбы или отважные и мудрые тцары. На всех нас одинаково действует солнце, дождь, холод... Всех нас одинаково тянет к женщинам, всеми нами владеют одинаковые страсти, все мы в дождь хотим спать, а весной нас всех одолевает бешеная страсть к размножению. На нас всех действует солнце на ясном небе и за тучами, нас подталкивают к неким движениям луна и звезды, нами руководит как затишье перед бурей, так и само послебурье... По червяку я могу предсказать и тебя.
Скиф отшатнулся. Олег раздвинул прутики, освобожденный червяк пополз в сторону деревьев, так и не поняв, что за высшая сила то мешала ему достичь цели, возможно — Высшей Цели, а потом вдруг вняла его молитвам или обетам и разом сняла все преграды.
— Это было оскорбление? — спросил Скиф с вызовом. Олег поднял голову. Глаза такие удивленные, что Скифу стало стыдно. Однако волхв задумался, на лбу морщинки, сказал с некоторым удивлением:
— Оскорбление... Какое обыденное слово! И как часто люди прибегают к этим... оскорблениям. Странно, я за всю жизнь так никого и не... Не понимаю. Почему бы это?
Он умолк, на лбу морщины стали глубже. Скифу стало настолько не по себе, что снизу вдруг остро начали колоть сучья, от земли потянуло могильным холодом. Олег поднялся, нарубил веток, бросил у костра.
— Поспи. Сейчас ночи короткие.
Но сам остался сидеть у костра. Перед глазами все еще пресмыкалось жалкое тельце червячка. Неужели верно, как говорят старики, что если знать, когда и в какой час ты родился, то судьбу твою можно рассказать наперед?

Глава 3

Сквозь сон он услышал тревожное конское ржание. Мгновенно вскочил, топор в одной руке, вторая на ощупь искала несуществующий щит, сна уже ни в одном глазу, сердце колотится, нагнетая кровь в мускулы.
Рассвет осветлил восточную часть неба, но темная земля такая же черная, какой была ночь. Олег приподнялся на локте, задумчиво смотрел в подернутые серым пеплом багровые угли. Скиф спросил зло:
— Чего твое животное ржет?
— Сюда едут, — сообщил Олег.
— Откуда знаешь?
— Сам послушай.
Зевая, он вытащил из под головы походный мешок. Глаза Скифа округлились, когда красноголовый вытащил могучий лук, толстый, составной, блестящий от частого употребления.
Так же неспешно Олег выудил два темных мотка, брезгливо потыкал в них пальцем, один забросил обратно, второй размотал, накинул петельку на рог, упер лук рогом в землю... так сперва показалось Скифу, но потом обнаружил, что упер в камень, и не зря, как оказалось. Лицо Олега покраснело, под волчовкой вздулись бугры, словно проступили каменные валуны.
Накинув петлю и на второй рог, он щелкнул пальцем по туго натянутой тетиве, прислушался.
— Гм, — сказал он разочарованно, — струна как стру на! Не понимаю...
— Чего?
— Да как эти певцы различают?.. Я только и слышу, что одна громче, другая — тише...
Не торопясь он высыпал из тулы стрелы. Скиф впервые видел такие длинные и толстые, больше похожие на короткие дротики. И только сейчас уловил быстро приближающийся стук копыт. В их сторону, судя по грохоту, несется не меньше десятка человек.
Скиф торопливо поймал коня, понял, что оседлать не успеет, беспомощно оглянулся на Олега:
— Может, в лес?
— Зачем?
— Всадникам там труднее.
— Да какой это лес, — ответил Олег брезгливо. — Насквозь все видно.
Из утреннего тумана вынырнули скачущие всадники. Конские тела блестели от пота, но еще ярче блестел меч в руке у каждого. Скиф посмотрел на их лица, и сердце дрогнуло. Олег посуровел, в зеленых глазах вспыхнула мрачная угроза, а пальцы нащупали стрелы. Похоже, успел подумать Скиф, красноголовому волхву тоже ясно, что этим не нужны ни рабы, ни пленники. Хотя такой мог понять как то и по стуку копыт. Говорят, есть такие, могут рассказать по конскому топоту все, даже кто когда родился...
Скиф не успел подумать, что могут рассказать ветераны про него самого, в руках красноволосого на древко лука легла стрела с белым оперением. Звонко вжикнуло. Потом щелчки слились в непрерывный звон. Всадники налетели с поднятыми мечами. Скиф закричал, ярость ударила в голову, его метнуло навстречу, топор ударился о меч, звон еще не утих, а лезвие рассекло плоть, тело развернулось, топор отразил удар, снова звук рассекаемого мяса и хруст костей...
Страшно ржали кони, кричали люди. Вдруг лезвие его топора бесцельно рассекло воздух. Он едва не упал от удара, ощутил, что бешено вертится один среди трупов и двух умирающих коней. Остальные кони отбежали, волоча поводья. На земле корчатся раненые, но больше тех, кто распластался или скрючился в неподвижности... Страшно пахнет горелым мясом.
Огляделся, не веря себе, глаза горят бешенством, кровь носится по телу, как заяц по комнате. Пространство вокруг костра в трупах, один рухнул на угли, горит одежда, а обгорелая плоть источает сизо черный дымок.
Олег отшвырнул меч, весь по рукоять в крови. Лук в сторонке, стрел ни одной. Покачал головой, вместо меча подобрал топор и пошел высвобождать стрелы с дорогими наконечниками.
Скиф наконец проговорил с удивлением:
— Ровно десять человек!.. И ни один не ушел.
— Да, — согласился Олег. — А могли бы. Они на конях, мы — пешие.
У их ног раскинулся на спине, раскинув руки, краси вый черноусый воин. Стрела торчала из правой глазни цы. Скиф поежился, когда Олег попытался высвободить стрелу, та не поддавалась, тогда он хладнокровно расколол череп, выдернул стрелу и одним движением швырнул в родник.
— Да я не о том! — заорал Скиф ликующе. — Ты еще не понял?
— Чего?
— Да мы же их побили! Их было десятеро!.. А нас? Олег буркнул:
— Их было всего десятеро.
Он перевернул на спину всадника, которого явно сразил первым. Тот лежал дальше всех, стрела ударила в горло, проломила кадык и сломала шейные позвонки. В отличие от других, был он немолод, без доспехов а на поясе при движении зазвенели Обереги, амулеты. На груди тоже на цепочке блестит затейливый амулет.
Олег пошарил в сумке, нахмурился, вытряхнул все на землю. Скиф с отвращением уставился на вырезанные из дерева и камня фигурки людей и животных, всякие блестящие камешки, связку высохших лапок лягушек, россыпь сорванных с покойников ногтей. Как всякий честный воин, он ненавидел и боялся колдунов.
— Странно, — произнес Олег.
— Что?
Почему не воспользовался магией?
Скиф удивился:
— Когда бы успел? Ты ж его первым...
— Все равно, — заметил Олег. — Не понимаю.
— Да он просто ничего не успел!
— Должен был успеть, — сказал Олег трезво. — Это недолго. Как только увидел, что я натягиваю лук, должен был защиту... Это проще всего.
Скиф махнул рукой:
— Нашел над чем ломать голову! А то что они совсем не собирались начинать с ругани, привычной брани, угроз, приказаний бросить оружие и стать покорно на колени? Им не нужны были ни рабы, ни пленники, они сразу неслись, чтобы нас убить!
— Да, — сказал Олег. Он ощутил, что отвлекается от чего то важного, но решил вернуться позже, чтобы обдумать глубже. — Да, у них была ясная цель. Заранее обговоренная. Если пошаришь хорошенько по карманам, то узнаешь, во сколько нас оценили.
Скиф с энтузиазмом вытряхивал и карманы, и мешки, вскрывал даже седла, куда многие прячут золотые монеты. Когда он вытряхнул на землю все собранное, у Олега распахнулись глаза, он даже забыл, что собирался обдумать нечто важное.
Кто то очень тебя не любит, — сказал он пораженно. — Я б за тебя столько не дал!
Скиф сам с удивлением смотрел на горку золотых и серебряных монет. Наконец в глазах блеснула гордость.
— А почему и нет? Ты посмотри, эти десять наглецов разлеглись в собственной крови! Следующим должны заплатить больше!
Олег пробормотал:
— Странно, все таки странно...
В глазах убитого колдуна застыл не ужас, что было бы естественно, а почему то безмерное удивление .
Скиф сказал с нервным смешком и в то же время с гордостью:
Не думал, что за мной пошлют... колдуна.
Олег смолчал. В груди растекался жуткий холод. Что бы прихлопнуть комара — не бьют со всей дури дубиной. А Скиф для повелителей мира — еще меньше комара. Но вот он, Олег...
Олег принял как должное, что коней оседлал, а ему даже подвел сам тцарский сын. В седло взобрался с таким видом, словно с тяжелым мешком за плечами поднялся на тяжелую гору. Лицо хмурое, зеленые глаза потемнели. Если присмотреться, там, в глубине, двигаются тучи, поблескивают молнии, виден отблеск далеких пожаров.
По утренней прохладе кони пошли резво, игриво. Дорога постепенно понижалась, слева медленно начала вырастать из земли пологая и каменистая возвышенность, но так медленно, неспешно, что на нее не обращали внимания, пока не превратилась в нагромождение камней, скал, исполинских валунов, что дивным образом держатся друг на друге, образуя целые столбы.
Скиф все чаще посматривал на Олега, поинтересовался:
— Говорят, легче найти золотой самородок с конскую голову, чем хоть самую завалящую истину. Верно?
— Наверное...
— А ты находил?
— Самородки?
— Да нет, истины. Олег горько усмехнулся:
— Пока только самые расхожие...
— Это какие?
— Ты их хорошо знаешь. Если голова болит, значит, она есть. Утро вечера дряннее. Человек может все, пока не начинает что то делать... Достаточно?
Скиф кивнул:
— Да, для этого надо было стать мудрецом, чтобы такое изречь... Мне чудится, что дерешься ты все таки лучше, чем мыслишь.
Олег промолчал, глаза были устремлены поверх конских ушей. Слева поднялась желтая, как медовые соты, гора. Скиф дивился, гора кажется слоеным пирогом. Только в пироге от силы три—пять слоев, а здесь сотни, и все так четко отделены друг от друга, что просто непонятно, зачем боги проделали такую дивную рабо ту, а потом все бросили. А эта гора лишь кусок от слоёного пирога, срезанного грубо и небрежно, крошки осыпались на землю, но там, к счастью, ветер раздробил в пыль и разметал без следа, коням не помеха.
Стук копыт звонко отдавался в тиши. Гора нависала странная и загадочная, Скиф запрокидывал голову и напряженно всматривался. Чудилось, что едут либо внутри гигантского дупла окаменевшего дерева, либо вдоль гигантского разлома дерева. Те же слои волокон, те же трубочки, по которым вода поднимается из темных глубин до самых кончиков листьев. Даже запах почти древесный, только окаменевше древесный, и страшно представить, какие жуки могут выползти из этого ствола...
Он зябко передернул плечами. Ветром кое где на волокна забросило пыль, утренняя влага смочила, и вот уже упорная зелень вцепляется, пробует протиснуться в глубь трещин, расшатать, расширить нишу...
А вот дальше вообще каменный ствол покорежен исполинским, размером в три дворца куявского тцара, наплывом на этом странном дереве: кольца покручены, сдавлены, словно их внезапно завертел магический вихрь и так же внезапно покинул. Здесь даже гора крепче, камень не поддался ветру, палящему солнцу и морозам, зелень не вцепилась, не сумела.
А внизу ровная, как подметенный хорошей хозяйкой пол, земля. Если и встретится где упавший камень, то это один единственный на версту чистой дороги. По спине Скифа пробежал озноб. Он спросил охрипшим от волнения голосом:
— Что это? Окаменевшая гора? Или гора, что пыталась стать городом? Олег буркнул:
— Да, такое встречается. Старики говорят, что в таких жили... да и сейчас кое где живут, подземные люди.
— Гномы?
— Да нет, просто подземные. Они из тех, кто пережил потоп, спрятавшись в горах. Не на горных вершинах, как другие, а внутри гор. Когда вода поднялась, они просто замуровали входы, вот и все.
— И там остались?
— Да нет, иногда выходят. В безлунные ночи. Им даже свет звезд кажется ярким. Им лучше всего в дождливые ночи.
Скиф сказал взволнованно:
— Да да! Я столько о них слышал!.. Но увидеть бы хоть раз... Говорят, они знают все земные сокровища...
— Все никто не знает, — ответил Олег хладнокров но. — И вообще, это все басни про потоп. Нет, потоп конечно же был, но эти подземники вовсе не прятались от потопа. Они там уже давно. Просто когда первая женщина, Евой ее звали, купала в реке детей, бог пришел, поинтересовался, всех ли уже искупала, а ей стыдно стало признаться, что проспала и половину еще не выкупала, где то в кустах играются, вот и брякнула, что да, всех! Вот, мол, посмотри, какие чистенькие да вымытые! Бог кивнул, сказал, так тому и быть, ушел. А она обнаружила, что у нее остались только те, которых она показала богу.
— А куда же делись остальные? Бог их убил?
— Да нет, я ж говорю, что от них и пошли те, что живут глубоко под землей.
Небо было густо синее, непривычно яркое ненасыщенное, но дальше к горизонту постепенно размывалось в голубизну, а над самой кромкой земли превращалось в почти белое. Скиф с трепетом в сердце смотрел, как в этой синеве гордо поднимается оранжевый замок крепость, огромный, построенный на вершине горы, которая сама охотно стала продолжением замка: такая же оранжевая, прокаленная солнцем, с красиво выступаю щими ребрами скал, уступами и карнизами.
И не сразу волхв уверил его, что этот величественный и тщательно построенный и украшенный замок, с его сторожевыми башенками и выровненной зубчатой стеной, из за которой так удобно стрелять из луков, — всего лишь любовная шутка ливней и ветра. Или же однажды боги начали строить это чудо, но так и не закончили. Замок снаружи — прекрасный замок, но внутри сплошная скала, там нет пустоты, чтобы поместиться даже муравью.
У молодых гор, подумал он, своя красота, гордая и слегка надменная, даже задиристая, зато старые горы, как вот эти, полны тайн, изрыты норами, а сами норы ведут в такие сказочные пещеры; что только рот распахиваешь от изумления: целые города с их высокими домами можно поместить в уголке таких пещер, а те и не заметят пришельцев.
Однажды, вспомнил он, как то пробирался по такой пещере несколько недель, а она все не кончалась, переходила из одного сказочно прекрасного зала с блистающими самоцветами в стенах в другой, еще прекраснее, чудеснее, сказочнее... Когда он наконец выбрался на поверхность, яркий солнечный мир показался серым и бесцветным.
Скиф вздрогнул, когда Олег вдруг вышел из задумчивости и спросил обыденным тоном:
— А почему не вернешься в Артанию?
— Зачем?
— Но там... гм... твои наследственные земли. Скиф помрачнел.
— Если бы, — вырвалось у него. — Была бы у меня мощь Артании, я бы пронесся с войском по землям Миш, вбил бы копытами в пыль все их жалкое войско!.. И самого Агафирса в придачу! Я бы... Я бы...
Олег поинтересовался:
— А что там случилось? Скиф ответил зло:
— То, что и должно было случиться. Колоксай однажды ушел в странствия с каким то бродягой мудрецом... попался бы мне этот мудрец...
— И что бы? — полюбопытствовал Олег.
— Я бы выпустил из него все кишки и набил бы живот камнями! А кишки развесил бы на деревьях!.. Я бы его сжег живьем, отрубил голову, а потом бы повесил!.. Словом, Колоксай оставил вместо себя верного человека, Миротверда. Тот правил мудро, а трон хранил за Колоксаем, ждал его возвращения. Но Колоксая все не было, а Миротверда однажды серьезно ранили... Да нет, не в пьяном застолье. Его Миротвердом прозвали потому что после того, как он пройдет где со своим огромным топором, там сразу становилось тихо и мирно... Он даже расширил Артанию почти вдвое. Но рана оказалась чересчур тяжелой... Олег догадался:
— Наследники?
— Да, — прорычал Скиф с ненавистью. — У Миротверда было семь сыновей! Как они еще не передрались, ума не приложу. Наверное, умирающий отец как то сумел этих шакалов усмирить. В общем, теперь там правит старший. Братья присягнули в верности... Словом, там теперь другие правители. Артания — это моя другая боль. Когда то надо будет вернуть себе эти земли.
Некоторое время ехали молча. У Олега на лбу собрались морщинки, а когда заговорил, в голосе звучало напряжение, словно решалась судьба мира:
— А что для тебя важнее? Отомстить за гибель отца или вернуть Артанию? Хотя, если честно, на Артанию точно такие же права у Агафирса с Гелоном.
Скиф зарычал:
— Никаких прав!.. Ну и что, если они тоже сыновья Колоксая? Только я верен памяти отца, только я взялся отомстить за его подлое убийство! Не говоря уже о том, что у Агафирса есть земли Миш, а у Гелона — целая Гелония!.. Моя Артания, только моя!.. Никому не отдам, а кто лишь посмотрит в ее сторону — глотку разорву!
Он поперхнулся от душившей его ненависти. Олег с трудом оторвал взгляд от красного, как железо в горне, лица. Еще одна загадка... Почему люди все таки готовы вылезти из теплого угла и пойти совершать дело, от которого ничего, кроме неприятностей? Поняв это, можно двигать целыми народами...
Категория: Фэнтэзи | Добавил: admin
Просмотров: 1171 | Загрузок: 0 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]